Телефон: +7 (383)-235-94-57

ПУШКИНСКИЙ ИНТЕРТЕКСТ В РАССКАЗЕ И. БУНИНА «АНТИГОНА»

Опубликовано в журнале: Культура слова №2(3)

Автор(ы): Богданова Ольга Владимировна, Лю Цзыюань

Рубрика журнала: Русская литература

Статус статьи: Опубликована 16 февраля

DOI статьи: 10.32743/2658-4085.2019.2.3.78

Библиографическое описание

Богданова О.В., Лю Ц. ПУШКИНСКИЙ ИНТЕРТЕКСТ В РАССКАЗЕ И. БУНИНА «АНТИГОНА» // Культура слова: эл.научный журнал. –2019 – №2(3). URL: https://jword.ru/archive/3/78 (дата обращения: 26.08.2019)

Богданова Ольга Владимировна

д-р филол. наук, проф., ведущий научный сотрудник, Институт филологических исследований Санкт-Петербургского государственного университета,

ведущий научный сотрудник НИИ образовательного регионоведения Российского государственного педагогического университета

РФ, г. Санкт-Петербург

Лю Цзыюань

аспирант, Дальневосточный федеральный университет,

преподаватель Университета г. Цзямусы, Китайская Народная Республика

РФ, г. Владивосток

PUSHKIN’S INTERTEXT IN I. BUNIN’S STORY “ANTIGONE”

 

Olga Bogdanova

doctor of Philology, Professor, Leading researcher of Institute of philological research of St. Petersburg state University,

Leading researcher of Research Institute of educational regional studies Russian state pedagogical University

Russia, St. Petersburg

Liu Ziyuan

graduate student, Eastern federal University;

teacher of the Russian language faculty, University of Jiamusi (China)

Russia, Vladivostok

 

АННОТАЦИЯ

Статья рассматривает интертекстуальный пласт рассказа И.А. Бунина «Антигона», входящего в цикл новелл о любви «Темные аллеи». В работе показано, что основу интертекстуального поля бунинского рассказа составляют пушкинские аллюзии и реминисценции, еще более конкретно – пушкинские образы и мотивы из романа в стихах «Евгений Онегин». Создание мощного «говорящего» интертекста становится одной из важных констант художественного мира циклических рассказов Бунина и рассказа «Антигона» в частности. Контекст русской классической литературы позволяет Бунину создать проекции к художественным текстам предшественников (в данном случае Пушкина) и тем самым расширить пространство собственного рассказового (мета)текста за счет богатых литературных отсылок.

ABSTRACT

The article examines the intertext of story by I.A. Bunin “Antigone”, which is a series of short stories about love “The Dark alleys”. The paper shows that the basis of the intertextual field of Bunin’s story is Pushkin’s allusions and reminiscences, even more specifically – Pushkin’s images and motifs from the novel in verse “Eugene Onegin”. The creation of a powerful “talking” intertext becomes one of the important constants of the artistic world of Bunin’s cyclic stories and the story “Antigone” in particular. The context of Russian classical literature allows Bunin to create projections to the literary texts of his predecessors (in this case Pushkin) and thereby to expand the space of his own (meta) text due to rich literary references.

 

Ключевые слова: И. А. Бунин, рассказ «Антигона», роман в стихах А.С. Пушкина «Евгений Онегин», система образов и мотивов, интертекст.

Keywords: Ivan Bunin, the story “Antigone”, the novel in verse of A. Pushkin “Eugene Onegin”, the system of images and motives, intertext.

 

Можно говорить о том, что рассказовое творчество Ивана Бунина на современном этапе исследовано достаточно глубоко. К анализу бунинского текста неоднократно обращались такие выдающиеся исследователи, как А. Бабореко, О. Бердникова, Г. Карпенко, Л. Колобаева, Р. Красильников, О. Лекманов, Т. Марченко, И. Минералова, Т. Никонова, О. Сливицкая, М. Штерн и многие другие. В рассказах Бунина (особенно в «Темных аллеях») исследователями широко прослежены мотивные ряды, аналитически осмыслена образная система (преимущественно женские образы), намечены традиции (литературные и живописные, музыкальные и духовно-религиозные), акцентированы элементы художественной поэтики и идиостиля. Ряд исследователей обращались к выявлению интертекстуального пласта творчества (и рассказов) Бунина – среди них работы Е.Е. Анисимововй [1], Е.С. Анненковой [2], Е.Т. Атамановой [3], Л.Ю. Васильевой [4], Р.Л. Красильникова [5], Т.В. Марченко [6], Н.Г. Морозова [7], Н.В. Пращерук [8], М.А. Пьянзиной [9], Т.М. Бонами [10] и др. Однако вопрос интертекстуальных аллюзий в рассказе «Антигона» не становился предметом целенаправленного критического анализа, между тем этот специфический ракурс позволяет более четко проставить некие аксиологические акценты, которые существенны для интерпретации бунинского текста.

Рассказ «Антигона», входящий во второй раздел цикла И.А. Бунина «Темные аллеи», был написан 2 октября 1940 года [11, с. 140]. В центре рассказа – молодой герой, чья юношеская неопытность подкрепляется и компенсируется книжными познаниями – то, что чувствует персонаж, или то, кем он хочет казаться, находит свою неизменную поддержку в литературных проекциях. Так, в текст рассказа едва ли не сразу вводится мотивный комплекс, ориентированный на «Евгения Онегина» А.С. Пушкина. Именно с романным героем Пушкина сопоставляет себя бунинский герой: «В голове все еще вертелась веселая чепуха, с которой он въехал в усадьбу, – “мой дядя самых честных правил”…» [12, с. 60]. Установка на классический интертекст актуализирована в рассказе в рамках зачинного комплекса.

Фабульная ситуация, которую реализует Бунин, оказывается напрямую связанной с первой главой пушкинского романа в стихах. Подобно Онегину, по обязанности вынужденному ехать в деревню к умирающему дяде, герой Бунина по настоянию матери отправляется навестить бездетного родственника, вероятно, как и в «Евгении Онегине», будущего благодетеля (Онегин – «Наследник всех своих родных...» [3, с. 11]). Уже при приближении к дому герой думает: «целых три дня врать вот так», «в свободное время не знать, что с собой делать!» [12, с. 59].

В романе Пушкина памятны портрет, внешний облик и манера поведения Онегина: «Острижен по последней моде, / Как dandy лондонский одет», «умен и очень мил» [3, с. 12]. В рассказе примерно в той же стилистике может быть охарактеризован и бунинский «философ в осьмнадцать лет» [3, с. 19]. Таково описание его внешности – «Он похож был на молоденького офицера…» [2, с. 58]. Еще более выразительна и манерна его поза в вагоне поезда: «Студент <…> не спеша читал в вагоне второго класса, положив молодую круглую ляжку на отвал дивана, <…> рассеянно смотрел в окно, как опускались и подымались телеграфные столбы с белыми фарфоровыми чашечками в виде ландышей» [2, с. 58]. Книжно-красивый образ телеграфных столбов маркирует как романтическую настроенность бунинского персонажа, отправляющегося на каникулы, так и прекраснодушие начитавшегося книжек героя («умен и очень мил»). Даже пушкинское dandy находит отражение в тексте Бунина, но в иной огласовке: бунинский герой назван не денди, но фатом («Он с невольным фатовством сел в легкую коляску…» [12, с. 58]). И подобное описание весьма близко пушкинскому:

В своей одежде был педант

И то, что мы назвали франт [13, с. 19].

Как и герои Пушкина, толкующие преимущественно о «неурожае и родне», как сосед-помещик

Всегда довольный сам собой,

Своим обедом и женой [13, с. 15],

поглощенный только сытным «roast-beef окровавленным» [13, с. 16] или «beef-steaks и страсбургским пирогом» [3, с. 24], так и деревенские родные бунинского героя «ели горячую, как огонь, налимью уху, кровавый ростбиф, молодой картофель, посыпанный укропом», «пили белое и красное вино князя Голицына» [12, с. 61–62]. Очевидно, что упоминание кровавого ростбифа в тексте рассказа Бунина аллюзийно, намеренно интертекстуально. И по-своему константно для «выдуманной» (как многократно писал Бунин), т. е. отлитературной его малой прозы. Потому «онегинский» мотив – «Опять тоска, опять любовь!..» [3, с. 23] – становится доминирующим мотивом и в рассказе «Антигона». Между тем центральный бунинский персонаж признается: «В голове все еще вертелась веселая чепуха <…> – но стояло уже и другое: вот так женщина!» [12, с. 60; выд. нами. – О. Б., Ц. Л.]. Собственно бунинский – чувственно-эротический – ракурс дает о себе знать.

Главенствующим женским персонажем рассказа Бунина становится Антигона – медицинская сестра Катерина Николаевна, помогающая дяде-инвалиду. Та, которая в рассказе чаще всего называется «она».

Знакомит молодых героев дядя:

«– А вот это моя Антигона, моя добрая путеводительница, хотя я и не слеп, как Эдип, и особенно на хорошеньких женщин. Познакомьтесь, молодые люди» [12, с. 59].

С одной стороны, Катерина Николаевна шутливо поименована дядей Антигоной, т. к. она, подобно мифологической героине, постоянно сопровождает немощного (в данном случае не слепого, но безногого) старика. Но, с другой стороны, в рамках рассказа Бунина Антигона становится «путеводительницей» не только для дяди, но и для его племянника, молодого героя Павлика, приехавшего в усадьбу.

Юный бунинский герой, подобно Онегину, «и жить торопится, и чувствовать спешит» [3, с. 9]. Но, в отличие от Онегина (в пределах хронотопа «романа в стихах»), образ молодой, красивой, статной, привлекательной женщины прочно овладевает его воображением. Об увлеченном сестрой юном герое повествователь говорит: «Сидя и беседуя, он непрестанно ждал: вот-вот войдет она – объявит горничная, что готов чай в столовой, и она придет катить дядю. <…> Потом он все надеялся, что она принесет какое-нибудь лекарство дяде...»1 [1, с. 61].

Более того, даже сон пушкинской Татьяны находит свои мотивные рецепции в тексте Бунина. Как известно, во сне героиня Пушкина заблудилась в лесу и ее проводником стал медведь, неся ее по сугробам в огромных лапах.

И снится чудный сон Татьяне.

Ей снится, будто бы она

Идет по снеговой поляне,

Печальной мглой окружена;

В сугробах снежных перед нею

Шумит, клубит волной своею

Кипучий, темный и седой

Поток, не скованный зимой

<…>

Как на досадную разлуку,

Татьяна ропщет на ручей;

Не видит никого, кто руку

С той стороны подал бы ей;

Но вдруг сугроб зашевелился,

И кто ж из-под него явился?

Большой, взъерошенный медведь [13,с. 98].

В рассказе «Антигона» именно медведь оказывается тем ярким впечатлением, вслед за которым герой рассказа Бунина впервые видит молодую красивую сиделку. По приезде «он вошел за ней <за тетей> в большой вестибюль, с веселой ненавистью взглянул на несколько сгробленное чучело бурого медведя с блестящими стеклянными глазами, косолапо стоявшего во весь рост у входа на широкую лестницу в верхний этаж и услужливо державшего в когтистых передних лапах бронзовое блюдо для визитных карточек» [2, с. 59] – и тут же, в том же предложении, через запятую: «и вдруг <герой> даже приостановился от отрадного удивления: кресло с полным, бледным, голубоглазым генералом ровно катила навстречу к нему высокая, статная красавица в сером холстинковом платье, в белом переднике и белой косынке, с большими серыми глазами, вся сияющая молодостью, крепостью, чистотой, блеском холеных рук, матовой белизной лица» [2, с. 59].

Образ медведя и образ красавицы связаны повествователем прямо и непосредственно. Обращает на себя внимание, что в портрете сиделки выделяется и неоднократно подчеркивается одна и та же деталь – ее «неморгающий взгляд» [2, с. 65], «студент успел только заметить странность ее глаз: они не моргали» [2, с. 61], «она <…> посмотрела на него своими неморгающими серыми глазами» [2, с. 64]. Заметим, что неморгающие – стеклянные – глаза в рассказе именно у медведя, точнее – у чучела медведя. Мотив «стеклянности» прозвучит и в сцене первой тайной встречи героев – в диванной, где в момент появления героини юный герой «поставлен» автором именно у стеклянной двери на балкон [2, с. 63]. То есть пушкинский мотив медведя-проводника из сна Татьяны словно бы перетекает в рассказ Бунина в варианте мотива медведя-проводницы с неподвижными стеклянными глазами. Как в «Евгении Онегине» сон Татьяны оказывается пророческим, «вещим», предвещающим последующие события романа, так и в рассказе Бунина связь образов медведя и сестры (в рамках пушкинского интертекста) прочитывается как провидение – указание на некую особую роль сестры в сюжетной линии героя, ее роль любовной путеводительницы. Между тем элемент фольклорной образности, актуализированный Пушкиным, находит свое развитие у Бунина: если в романе сон с медведем поэтизирует наррацию, то в рассказе образ медвежьего чучела скорее приземляет повествование (и, как следствие, динамику последующих событий).

В связи с образом сестры-сиделки можно выделить еще один важный пушкинский мотив – мотив ножек, звучащий в одном из лирических отступлений первой главы «Евгения Онегина»:

Ах, ножки, ножки! где вы ныне?

Где мнете вешние цветы?

Взлелеяны в восточной неге,

На северном, печальном снеге

Вы не оставили следов:

Любили мягких вы ковров

Роскошное прикосновенье <и т. д.> [13, с. 22–23].

Вслед за Пушкиным Бунин (его герой) всякий раз вспоминает о ножках героини (героинь) – «Две ножки... <…> Я всё их помню, и во сне / Они тревожат сердце мне» [3, с. 22]. О бунинском герое уже при первом его взгляде на сестру сказано: «Целуя руку дяди, он успел взглянуть на необыкновенную стройность ее платья, ног» [2, с. 59]. Позже молодой герой «долго не спал», «проснулся поздно», но, только что проснувшись, «мысленно увидал, представил себе ее ночную прозрачную сорочку, босые ноги в туфлях...» [2, с. 62]. Привлекают героя ножки не только сестры, но и других обитательниц дядиного дома. И даже ноги служанки: «горничная, помогая ему <лакею>, семенила изящными ножками» [2, с. 61]. Мотив ножек явно наследуется Буниным у Пушкина и привносится в текст сознательно, намеренно, узнаваемо – интертекстуально, но в отличие от Пушкина насыщается признаками телесности, не столько «жизни театра», сколько «театральности (отлитературности) жизни» бунинского молодого героя.

Наконец, даже имя Антигона героиня Бунина (отчасти, вероятно) получает вслед за романом в стихах Пушкина. В одном из лирических отступлений автор вспоминает о театре – «волшебном крае» [3, с. 16],

Где каждый, вольностью дыша,

Готов охлопать entrechat,

Обшикать Федру, Клеопатру,

Моину вызвать (для того,

Чтоб только слышали его) [3, с. 16].

Можно предположить, что ассоциации к имени героини возникли у Бунина не столько в связи с фиванским циклом мифов о царе Эдипе (роль путеводительницы), но прежде всего на основе театральных аллюзий – трагедий Софокла «Эдип в Колоне» и «Антигона», Эсхила «Семеро против Фив», Еврипида «Финикиянки» и «Антигона», Сенеки «Финикиянки» и др., где главная мысль о роли и предназначении героини звучит в ее собственных словах: «Делить любовь – удел мой, не вражду…» (перевод Ф. Ф. Зелинского). Именно проводницей в любви становится Антигона у Бунина.

Таким образом, очевидно, что характер бунинского героя строится по модели «онегинского» типа, воплощенного в первой главе романа в стихах, т. е. в тот период, когда пушкинский персонаж еще юн, самонадеян, манерен, в меру наивен и неопытен, как и положено быть герою в «осьмнадцать лет». Подобно пушкинскому герою, персонаж Бунина тоже будет постепенно взрослеть (что и отразится в различных рассказах цикла «Темные аллеи»), но важно подчеркнуть, что именно в рассказе «Антигона» прозаик впервые в рамках любовного цикла «примеряет» к своему герою «онегинский» облик. Причем писатель эксплуатирует эту интертекстуальную аллюзию и литературную взаимосвязь собственного героя и героя претекстуального целенаправленно и намеренно. С одной стороны, Бунину важно подчеркнуть духовно-нравственное происхождение своего героя, но с другой – именно это «родство» и эксплицирует разность героев (былого и нынешнего). Однако только этим активизация интертекста не исчерпывается. Как показывает последовательный анализ рассказов цикла «Темные аллеи», Бунин дифференцировал не только женский тип в рамках любовного цикла (традиционный аспект анализа), но и тип мужской (собственно образ главного героя любовных историй). Если пушкинские интертекстемы в цикле Бунина являются сигналом юности и романтичности героя, его наивности и малоопытности (неслучайно интеротсылки идут преимущественно к первым главам романа в стихах), то появляющиеся в последующих рассказах цикла толстовские интертекстуальные адресации будут знаком житейской мудрости и опытности персонажа, постепенного познания им законов мирского (и толстовского бытийного) существования.

Итак, наличие в тексте «Антигоны» «онегинских» (и «татьяниных») черт у героя (героев) Бунина позволяет выявить и проследить важную константу художественного мира писателя – опору на претекст, обращение к пратекстам, создание мощного «говорящего» интертекста. Именно в «Антигоне», одном из ранних рассказов, пласт интертекста особенно выразительно и рельефно актуализирован.

 

Примечания:

  1. Аллюзия к пушкинскому «Печально подносить лекарство…» [3, с. 9].

 

Список литературы:

  1. Анисимова Е.Е. На пересечении традиций // Вестник ун-та им. А. Нобеля. Сер. Филологические науки. 2017. № 2 (14). С. 3–37.
  2. Анненкова Е.С. На пересечении традиций // Вестник ун-та им. А. Нобеля. Сер. Филологические науки. 2017. № 2 (14). С. 3–37.
  3. Атаманова Е.Т. Русская литература XIX века в контексте художественной прозы И. А. Бунина (проблема реминисценций): автореф. дис. … канд. филол. наук. М., 1998. 20 с.
  4. Васильева Л.Ю. Поэтическая образность малой прозы раннего И. Бунина // Молодой ученый. 2017. № 42 (176). Ч. 2. С. 198-200.
  5. Красильников Р.Л. Танатологические мотивы в художественном творчестве: эстетический аспект. М.; Вологда: Граффити, 2010. 160 с.
  6. Марченко Т.В. Диалогическая поэтика любовной прозы И. А. Бунина: резервы интерпретации // Известия РАН. Сер. лит. и яз. Т. 73. № 2. С. 3–19.
  7. Морозов Н.Г. Значение традиций русской классической литературы ХIХ века в прозе И. А. Бунина и И. С. Шмелёва // Вестник Костромского ун-та им. Н. А. Некрасова. 2000. № 3. С. 58–
  8. Пращерук Н.В. Диалоги с русской классикой: о прозе И. А. Бунина: монография. Екатеринбург: Гуманитар. ун-т, 2012. 141 с.
  9. Пьянзина М.А. Динамика и эволюция основных мотивов в прозе И.А. Бунина Автореф. … канд. филол. наук. Красноярск, 2010. 16 с.
  10. Бонами Т. М. Творчество И. А. Бунина в контексте русской культуры. М., 2003. 130 с.
  11. Бунин И.А. Дневники // Бунин И. А. Полное собр. соч.: в 13 (16) т. М.: Воскресенье, 2006. Т. 9. 592 с.
  12. Бунин И.А. Собр. соч.: в9 т. / под общ. ред. А.С. Мясникова, Б.С. Рюрикова, А.Т. Твардовского. М.: Художественная лит-ра, 1965–1967. Т.  Темные аллеи. Рассказы 1931–1952. М., 1966. С. 7–266.
  13. Пушкин А.С. Собр. соч.: в 10 т. / под общ. ред. Д.Д. Благого, С.М. Бонди, В.В. Виноградова, Ю.Г. Оксмана. М.: Гос. изд. художественной лит-ры, 1960. Т. 4. Евгений Онегин. Драматические произведения. С. 5–200.